Андрей Коврижных: Почему греческий язык был пропуском в элиту

Гомер стал европейцу отцом родным довольно поздно. В девятнадцатом веке. Примерно тогда же, когда за него начали платить десятью годами детства.

В 1900 году в Кембридж не брали без греческого. А в 1687-м в Париже Гомера публично разбирали как автора, не умеющего строить сюжет. Между этими датами с текстом не случилось ничего.

С Гомером вообще история неловкая.

Первая книга на латыни это перевод «Одиссеи», сделанный около 240 года до нашей эры пленным греком из Тарента. Переводил сатурнийским стихом, исконным италийским размером, потому что другого у Рима тогда не было. Через поколение Энний пишет «Анналы» греческим гекзаметром. Размер приживается мгновенно, сатурнийский из большой поэзии исчезает. Ещё через полтора века язык перевода «Одиссеи» для римлян уже архаика, читать невозможно. Гораций ворчит: этой вещью его в школе пороли.

Обновлять никто не стал. Незачем: знать училась у греческих учителей и читала подлинник. Перевод был костылём для мальчиков, у которых греческого ещё нет, а не заменой оригинала. Полного латинского Гомера классический Рим так и не сделал ни разу. Был один чудак, который переводил буквально. От него уцелела ровно одна строка, и ту сохранили как пример чудовищности.

Ну и ещё в первом веке нашей эры кто-то сжал «Илиаду» до тысячи семидесяти строк. Ilias Latina. Гомер за час.

Вот это Западу и досталось. Империя, свободно читавшая по-гречески, не позаботилась о тех, кто греческого знать не будет. Греческий на Западе кончился к шестому веку, на следующую тысячу лет от Гомера там осталась тысяча с хвостиком строк. Троянских историй при этом хватало: Европа зачитывалась прозаическими пересказами мнимых очевидцев войны. Но не Гомером.

Но пришёл Ренессанс и стал искать предков. Латынь знали, римские тексты лежали под рукой. Гомер в этот момент был именем без книги.

В 1354 году византийский посол дарит Петрарке греческую рукопись. Которую тот не может прочитать, потому что язык незнаком. Византия доживала, и её образованный слой перетекал на Запад, сначала поодиночке, потом потоком. Хрисолор преподаёт во Флоренции с 1397-го. Виссарион приезжает на церковный собор, остаётся и дарит Венеции свою библиотеку, семь с лишним сотен рукописей. Ласкарис ездит по Востоку и скупает уцелевшее. В 1488-м Гомера наконец печатают.

До этого тысячу лет эти списки переписывали в Константинополе. Пергамент дорог, писец работает месяцами, каждое поколение заново решает, что достойно копирования. Гомер всё это время оставался там школьным учебником, потому и уцелел. Потому что была империя, которая за него платила.

Западу он достался, когда платить стало некому.

Итак, Гомер наконец есть. И тут же выясняется, что он не нужен.

Потому что рядом лежит Вергилий, и с ним всё удобнее. Латынь, которую все знают. Композиция, приведённая в порядок. Герои ведут себя прилично. И главное, родословная правильная: троянец, беглец из города, сожжённого греками, доплывает до Италии и основывает город, который грекам отомстит.

Дальше по этой схеме от троянцев себя достраивали все: франки от Франциона, сына Приама, британцы от Брута, правнука Энея. Европа тысячу лет выводила себя из проигравшей стороны, и греки в этой генеалогии были не предками, а теми, кто сжёг дом предков.

Так что Гомера прочли и нашли грубым. Юлий Скалигер, законодатель вкуса эпохи, ставит его сильно ниже Вергилия: неотёсан, растрёпан, герои хамят и ревут. Через сто лет Шарль Перро повторяет это во Французской академии уже как общее место.

Триста лет текст лежит на прилавке. Берут неохотно, ибо зачем Гомер, когда есть Вергилий.

А потом за него взялось государство.

Пруссия после разгрома 1806 года перестраивает себя целиком, и школа в этой перестройке не мелочь. Гумбольдт, 1810: гимназия, единый выпускной экзамен, греческий обязателен. Без аттестата нет университета, без университета нет должности. Место чиновника, врача, пастора теперь выдаётся по результату экзамена, а не по происхождению.

Формально это освобождение. Сословные привилегии отменяются, вход открыт всем, кто сдал. Практически вход открыт тем, чья семья может десять лет не отправлять ребёнка работать.

И тут важно, что именно проверяли. Не право, не бухгалтерию, не современные языки, вообще ничего из того, что пригодится в конторе или в суде. Проверяли способность десять лет заниматься тем, что почти нигде не пригодится. Гекзаметр, оптатив, аорист, сочинение стихов на языке, на котором две тысячи лет никто не говорит.

Настоящему ремеслу тем временем учили по-старому: воздух конторы, суда, клиники, бесплатно и незаметно. Гимназия не учила работать. Гимназия сортировала, кого к делу подпустить.

Англия строит то же самое своими руками. Оксфорд вводит письменные экзамены, и его античный курс становится прямой дорогой в имперскую администрацию. Кембридж требует греческий на входе.

Идеология, впрочем, была готова заранее. Культ эллинского в салонах и при дворах цвёл уже полвека: Винкельман, Гёте, вся немецкая тоска по Элладе. Гердер объявил Гомера голосом народа в его юности, Вольф в 1795-м доказал, что такого человека вообще не существовало, и культ только вырос: у священной книги автора и не бывает. Государство святыню не создавало. Оно поставило готовую святыню на довольствие.

Скалигер взвешивал Гомера и находил лёгким. Теперь Гомера положили в палату мер. И стали взвешивать им людей: гирю приковывали к детской ноге на десять лет и снимали только с аттестатом.

Осталось объяснить, почему гирю отлили именно из бесполезного. Оказывается, без этого никак.

Лучше всего тут объяснит экономист. Майкл Спенс получил за это Нобеля. Это, конечно, не единственная теория образования у экономистов, но сегодня смотрим именно на неё. Задача такая: работодатель не видит, кто перед ним. Кандидат говорит, что он хорош, но говорить бесплатно, поэтому слова не считаются. Сигнал работает при одном условии: он должен дорого стоить. Причём по-разному: тому, кто годится, дешевле, чем тому, кто не годится. Тогда сигнал разделяет.

То есть образование может не добавлять к производительности ничего. Ноль. Система всё равно живёт. Более того, полезность мешает. Полезное осваивают из нужды, быстро и самостоятельно, и сигнал размывается. Пустоты Спенс, строго говоря, не требует. Но сигнал горит ярче всего, когда пуст: так отделять проще.

Мёртвый язык подходит по всем параметрам. Освоение требует десяти лет с детства, значит взрослый не наверстает и подделать нельзя. Отдача мизерная, значит владение доказывает прежде всего одно: семья могла позволить себе десять лет не получать с ребёнка отдачи. Морфология зверская, значит гиря неподъёмная.

Но у буржуазии задача была тоньше, чем у аристократа. Аристократу достаточно праздности (привет, Веблен): не работаю, потому что не нужно. Буржуа так не может, у него праздность порок, а трудолюбие символ веры. Ему нужно спустить ресурсы впустую так, чтобы никто не поймал его на безделье.

Греческий решает и это. Десять лет тяжёлого, скучного, дисциплинирующего труда с околонулевым результатом на выходе. Сжигается не время, сжигается усилие. Ребёнок в гимназии не бездельничает, он вкалывает. Вхолостую, и холостой ход и есть предъявляемый результат.

Не Гомер понадобился Европе. Европе понадобилась дорогая бесполезная гиря, и Гомер подошёл лучше всех, причём подошёл именно бесполезностью. Величие пришлось раздуть задним числом, чтобы оправдать издержки.

Экзамен был честный, никакой подтасовки: спрашивали по делу, аристократ и сын банкира сдавали одно и то же. Подмена не в процедуре, а в выборе предмета. Правила игры справедливые, несправедлив набор в игру. Спрашивать надо не «честно ли оценивают», а «кто мог готовиться десять лет».

При этом гиря работала в обе стороны. Она отсеивала бедных и одновременно была единственным пропуском для тех, кого не пускали по крови: еврейская эмансипация в Германии шла в большой мере через гимназию, потому что экзамен не спрашивал о крещении. Механизм не злой. Он просто меняет валюту исключения: было сословие, стали деньги и время. Кому-то новая валюта оказалась доступнее.

А платит за всё это общество. Для семьи вложение в греческий разумно, оно окупается должностью. Для страны это чистый вычет: ресурсы уходят на производство различимости, а не способностей.

Проверить всю конструкцию, кстати, легко. Кембридж отменил обязательный греческий в 1919 году: класс, ради которого отливали гирю, кончился в окопах, а промышленности понадобились люди, умеющие считать. В самом Гомере за эти сто лет не поменялось ни строчки. Предок пережил своё сословие ровно на ноль лет.

Сигнал вообще умирает, когда становится доступен. Как только греческий пошёл в массовую школу, элита из греческого ушла. Гиря, которую подняли все, больше не гиря: её объявляют устаревшей и отливают новую.

Ну и напоследок из личного. Дочь в старших классах захотела продолжать учить латынь. Я сопротивлялся и топил за испанский: в Аризоне на нём говорит половина штата, да и вокруг вон сколько стран с этим языком. Школьный консультант по поступлению вытаращилась на меня как на ненормального: латынь при поступлении помогает несравненно больше. Она права. Испанский полезен, поэтому ничего не доказывает: его знают и те, кто ничего не выбирал. Латынь мало кому пригодится, и ровно поэтому рациональнее учить её.

Вот такая гиря на ноге. Теперь это называется инвестицией в будущее.